Популярное краеведение. Челябинск в 1950 году

Дневник И.Л. Вандышева//Челябинск неизвестный: Краеведческий сборник. Вып. З. Челябинск, 2002 г.: 1950 г. 14  января.  В  Новый  год ходили к  Зену,  где были име­нины Клавы. Вечер  был боль­ше  молодежный  и  прошел очень  хорошо. Живем в холодной избушке,  ей  требуется  большой ремонт. Выставка  развешана  в фойе  театра,  прошла  какая-то комиссия и сняла несколь­ко работ.  Вообще  не выстав­ка,  а  какое-то  недоразуме­ние.  Свободного  хода  нет. Каталоги и афиши  ни к  чему. Обсуждения не было. Откры­тия не  было. 

12 марта.  Сходили прого­лосовали  за  тт.  Музрукова (Совет  национальностей)  и Скачкова (Совет Союза ССР). 

Юрий Рязанов. Ледолом:  26 февраля 1950 года. Всё происходило как всегда, казалось, по навсегда завёденному порядку: мама кипятила на кухне в тазу бельё и одновременно готовила воскресный обед, Слава выполнял уроки на завтра, отец находился на своём «служебном» месте… Выслушав от мамы полученное количество упрёков, сказался больным — чувствовал себя и в самом деле скверно — и прилёг на свою койку. Объявлять себя хворым было весьма опасно — мама приняла бы решительные меры для моего выздоровления. Поэтому пришлось пояснить, что я просто устал и малось отдохну. Лишь вечером, вздремнув, но всё ещё не поборов похмельного отравления, перед поздним обедом продемонстрировал удостоверение слесаря четвёртого разряда, на которое отец даже не взглянул, а мама задала несколько десятков вопросов. Отвечать на каждый приходилось, еле сдерживая раздражение, всё ещё сказывалось похмелье. Этого не могла не заметить мама, и пришлось признаться, что вчера мы «немного выпили» — «обмывали» удостоверение. Солгал. Ко мне подошёл братишка и рассказал о своих успехах. Мало того, что он хорошо учился в школе, на городских соревнованиях ему присвоили третий разряд по греко-римской борьбе. Я увидел, насколько он повзрослел и окреп. В свои четырнадцать лет он выглядел намного мужественнее. Молодец! Не то что я… Безвольная мямля.

К открытию книжного магазина на конечной трамвайной остановке ЧГРЭС я выкупил последний (первый) том «Жизни животных» и, немного повеселев, вернулся домой. Когда я принялся запирать дверь, «гости» тёти Тани убедились, что в соседней квартире что-то происходит — в ней кто-то есть. Я успел лишь разогнуться, прикрыв ключ половиком, как в этот миг калитка от сильного рывка распахнулась, и в проёме её появились две высокие и весьма плотные мужские фигуры в штатской одежде. Один из них, похожий внешне на цыгана, быстро приблизился ко мне почти вплотную и немного хриплым голосом произнёс:

— Милиция!

И показал мне раскрытое, но зажатое толстыми пальцами какое-то удостоверение, с которого на меня глянула вроде бы фотография того же цыганистого верзилы.

Ещё при первой встрече, лишь обменявшись взглядами, я безошибочно угадал, что это милиционеры и пришли они за мной, чтобы выяснить, какой халвой вчера мы угощались у Серёги. Никаких сомнений у меня не осталось, что день рождения Рыжего, если это были именины, а не просто пьянка-буска, подслащены краденой халвой. Странно, что первыми милиционеры пожаловали ко мне, а не к Воложаниным. Впрочем, мне так лишь показалось. Ещё одна группа в эти минуты могла «работать» у Воложаниных, третья — у Витьки. Но как они разнюхали обо мне, кто указал наш адрес?

— Оружие есть? — нахраписто спросил «цыган» и без лишних объяснений принялся сноровисто обыскивать, выворачивая мои карманы. Заставил распахнуть бушлат и общупал его и всего меня. Второй, такой же здоровяк, вероятно, подстраховывал напарника, находясь рядом. И, только взглянув на напарника, цыганистого милиционера (фамилию его я не успел прочесть, настолько быстро сыщик, щёлкнув крышками, спрятал его во внутренний карман «москвички», а второй мне вообще никакого документа не предъявил), я увидел тётю Таню — она с любопытством выглядывала из-за спин стражей порядка. Меня удивила её сияющая безмерным счастьем, растянутая в блаженнейшей улыбке физиономия. Она торжествовала. Ни до ни после я ни разу не видел её такой ликующей.

27–28 февраля 1950 года. — Следователя ещё нет, загони ево в бокс, камеры сё равно занятые, — высказал своё соображение цыганистый сыщик, видя, как я уселся на скамье напротив дежурного, который рассматривал мой документ — удостоверение, выданное двадцать пятого февраля сего года. Но звучали его слова как приказ. Значит, подумал я, мои предчувствия не обманули меня — сейчас начнётся бокс. Зачем? Я и так обо всём расскажу, если спросят о «банкете». А о нём не могут не поинтересоваться.

Следователь  равнодушным голосом произносит:

— Не советую. Мне доложили, что ведёте Вы себя… нехорошо. Нарушаете режим. И вообще ваше упрямство бесполезно. Преступление, совершённое вами всеми, очевидно. Есть неопровержимые вещественные доказательства. И хищение халвы из продуктового магазина — не единственное преступление, совершённое вашей группой.

— Лично я ни в чём не виноват.

Слова следователя потрясли меня:

— Невиноватые к нам не попадают.

— Как? — удивился я.

— Вот так, — спокойно разъяснил следователь. — Если попался, значит, что-то совершил противозаконное. И выкручиваться бессмысленно. Лучше для Вас признаться по-честному. Думаете, нам неизвестно, что Вы не живёте дома? Не работаете нигде. На какие средства существуете? Логичный ответ лишь один: на средства, добытые незаконным путем. Воровством. Грабежами.

— Я работаю. При обыске ваши сотрудники отобрали…

— Изъяли.

— Изъяли документ, удостоверяющий, что я слесарь третьего разряда..

— Следует ещё проверить, что это за документ, подлинный ли? Но даже, предположим, он подлинный, факт хищения ящика халвы из государственного магазина — это факт, неопровержимый.

— В бокс, — спокойно произносит следователь. Фамилию, имя и отчество его мне так и не удалось узнать — да я просто об этом и не спрашивал: в таком состоянии находился, будто это не действительность, а дурной сон, из вязких пут которого невозможно высвободиться, вырваться, очнуться.

...получил такой мощности удар в живот, что сполз на пол, цепляясь сукном бушлата за выпуклости проколов в стене. Всё повторяется, как в кошмарном сне. Машинально закрыв лицо кистями рук и зажмурив глаза, я ощущал сотрясающие всего меня удары сапожищами в плечи, руки, грудь, бёдра… Чей-то сапог угодил мне в голову, шапка отлетела куда-то в сторону, и сокрушительный удар разбил нос. Кровь хлынула из него. Когда я оказался на полу, скрючившись от боли, то пытался выкрикнуть что-то, вероятно, просил прекратить избиение, но очередные тумаки не давали мне вымолвить и слова. Перед глазами, словно дьявольское видение, двигались огромные носки сапог. Они сокрушали со всех сторон моё тело, и оно скользило по отполированному квадрату металла, разворачиваясь то в одну, то в другую сторону. Наконец чей-то сапог с размаху, мягко, почти безболезненно задел мою скулу, и разноцветные звёзды и белые искры заполнили мои глаза, а во рту стало солоно. Оказавшись лежащим на спине, я захлёбывался соплями и кровью и судорожно закашлялся.

...И вот я снова предстал пред «ласковые» очи лейтенанта. Того самого. Почти родного следователя.

Он выглядел спокойным и даже, мне показалось, благостным. И довольным.

Пригласил сесть на стул. Газету уже не подложил.

— Вот тебе бумага, и сам перепиши показания. Без отсебятины. Так, Рязанов, надо. Не перепутай: улица Карла Маркса, дом номер девятнадцать, подвальное помещение, продмагазин, двадцать второе февраля пятидесятого года. Днём. И остальное…

Я переписал и подписал.

— Почему ящик халвы не указал? Вот тут допиши.

— Теперь подпиши эти «дела».

Я и это приказание выполнил. Следователь продолжал пребывать в явно хорошем настроении и поэтому позволил себе удивить сопляка-подследственного своими уникальными способностями гадалки (или предсказателя чужих судеб): наша «преступная группа» получит сроки наказания «на полную катушку», а государство, общество избавятся от таких «вредных элементов, как Воложанин, Рязанов и иже с ними, мешающих народу строить коммунизм».

Он наслаждался тем, что добился своего: я собственноручно написал «признание» и поставил автограф на десяти папках с грифом «Дело». Он сбагрил то, что годами залежалось в двухэтажном сейфе и теперь сулило очередную звёздочку на новенькие, сверкающие серебром погоны, повышение по службе и разные блага в виде денежных вознаграждений и прочего. Обо всём этом я раньше знал, но с чужих слов и не вполне доверял подобным слухам. Сейчас — убедился.

Калишев В.  У природы нет плохой погоды: О погоде  Урала.  Челябинск.  1998 год:  «Человек после долгой холодной зимы с удовольствием воспринимает  даже 30-градусную жару, как скажем в 1950  г.,  в  самый теплый  Первомай. В ХХ столетии это был единственный майский день со средней суточной температурой воздуха 21 °С». 

В 1950 году в Челябинске открылся кинотеатр «Родина». При его проектировании за основу был принят ранее выполненный конкурсный «Типовой проект кинотеатра на 500 мест» (архитектор Гонсиоровский Л.И., консультант профессор архитектуры Усейнов М.А., Азербайджан, 1945 г.). В Челябинске этот типовой проект перерабатывали для «кинотеатра на 500 мест в Сталинском районе» с градостроительной постановкой, корректировкой фасадов (в стиле неоклассицизма) и планов архитекторы Гофрат Владимир Яковлевич и Шпильберг (Проектно-изыскательский трест при Управлении по делам Архитектуры при СМ РСФСР «Челябгорпроект», 1949 г.). Интерьер был богато декорирован лепниной по проекту и шаблонам арх. К. Ашихминой, В. Гофрата, В. Дановского, М. Мочаловой, Ф. Серебровского и др.