Популярное краеведение. Челябинск в 1926 году
Николай Чернавский. Из рукописи 1927 года «Челябинск в его прошлом. 1736—1926 (хроника): 15 января 1926 г. открыта школа 1-й ступени в Заручейной части города в собственном здании, о чем еще было постановление Думы в 1904 г., но дело все откладывалось.
С 1 февраля 1926 г. помимо «Советской правды» стала выходить газета «Челябинский рабочий», которая отводит большое место местной жизни.
Из воспоминаний акцизного чиновника Константина Теплоухова: 1 мая. Суббота. «Мировой праздник рабочих». В восемь часов пошли с Борей взглянуть на р. Миасс. Посмотрели у дома Новикова, потом к мосту. Река уже спадает, — видно второй слой камней на быках, — вчера были затоплены. На той стороне река идет через площадь, проезжают на лошадях. Боря остался, — я пошел на сборный пункт к Финотделу, — собралось десятка два. Около десяти пошли «манифестировать»— небольшая беспорядочная толпа, но два огромных красных флага. У дома Дядина стояли больше часу, — ждали, когда соберутся; собирались лениво, мало, — многие группы можно полностью закрыть их флагами. Надоело, — ушел домой. Аня дома, — тоже утекла. Володя, Костя, Боря и Оля ходили смотреть.
10 августа. Поручили обревизовать Комхоз, — провозился пять дней. Сначала они закапризничали — «не можем допустить постороннего человека в кассу!». Я позвонил по телефону прокурору и... оказался не посторонним. Обревизовал старательно, особых грехов не нашел, — под конец все очень любезны. С интересом познакомился с «секретной» перепиской об отобрании 400 домов в 1922 году, хотя по декрету — отбор после 20 мая 1920 года запрещен и является явно незаконным. Это заметила даже Москва, написала запрос. Отсюда ответили, что постановление о муниципализации написано еще в 1919 году, но не приводилось в исполнение! Объяснение больше чем детское, но Москва — удовлетворилась...
9 декабря. У Ани из школы стащили пальто. Она заявила в милицию, — там любезно сообщили, что вора ее пальто они знают, но она должна сама найти его и привести в милицию, — они тогда поступят с ним по закону (?!). Аня плюнула и ушла. Пальто пропало.
Из воспоминаний Анны Неаполитановой: Разгар нэпа и «угар» нэпа, как нередко можно было прочитать в газетах или увидеть в кино. Но мы не чувствовали этого «угара», напротив, воздух был чист как никогда. В продуктах нет недостатка — все есть. Вовсю торгуют частники в своих маленьких лавчонках. Богат базар. Не проберешься среди крестьянских подвод. Молоко, сметана, варенец, масло, мясо, рыба, дичь. Летом горы арбузов, дынь, корзины самарской вишни, яблоки — анис, хорошавка, антоновка.
В Челябинске в Нардоме приятный сюрприз. Впервые приезжает театр музыкальной комедии, попросту оперетта под руководством Сагайдачного. Мы стали часто ходить в театр, смотрели много спектаклей, и с тех пор я полюбила оперетту на всю жизнь. Открылся сезон «Жрицей огня» Валентинова. Мои родители пошли на эту оперетту, а меня почему-то не взяли с собой. И так я «Жрицу огня» больше нигде и никогда не видела. Зато повели меня на «Графа Люксембурга», мою любимейшую теперь оперетту, которую я люблю даже больше «Сильвы». Главные женские роли лирико-каскадных героинь исполняли у Сагайдачного Нэйя Глориа и Кропивницкая. Нэйя Глориа особым успехом у публики не пользовалась, хотя плохого о ней ничего сказать нельзя. Публика больше любила Александру Марковну Кропивницкую, артистку с прекрасным голосом, но очень полную.
В новый кинотеатр «Октябрь» приехал куплетист Южин. Это был самый настоящий халтурщик и пошляк. Он выступал перед сеансами и услаждал слух публики такими шедеврами, как «Роман машинистки коммунхоза», где пелся припев: «Сначала секретарь комхоза, потом сам пред, как строгий муж, затем бухгалтер коммунхоза, замзав отдел и весь комслуж». Пел он еще что-то насчет царя Николая II. Припев пел на мотив «Как вставала я ранешенько, умывалася белешенько»: «Уж вы сашки-канашки мои, вышивайте вы рубашки мои, полечу я вольной птицею с милостивою царицею». А на мотив арии Раджами он пел: «Моя мимоза, моя тюрю, от всего сердца тебя молю. Ты слышишь: средь ветвей, как гимн души моей, поет волшебник соловей». Долго потом этот набор слов распевали на улицах. Халтурщик Южин — худой черный еврей — все же произвел сильное впечатление на неискушенных слушателей.
Кончился праздничный день Пасхи, и на другое утро надо было идти в школу. Я шла в приподнятом настроении, но, придя в семилетку, узнала, что уроков не будет, а весь класс вместе с Елизаветой Павловной идет в лес. Я обрадовалась, что нет уроков, в лес решила не ходить, а идти скорее домой к гостям, к Тине. И хорошо, что не пошла в лес, потому что в этот день в лесу совершилось нехорошее деяние, вызвавшее потом шумный и громкий судебный процесс. Три девчушки потом фигурировали на суде как свидетельницы. Неразлучная троица — Полякова, Куксова, Зайцева. Помню, как Тамара Куксова говорила незадолго до суда: «Грязи мы никакой не знаем, но скажем то, что знаем». Сами по себе, конечно, они были невинные девчушки, но общественный обвинитель доктор Арнольдов выпытал у них, что они участвовали в компаниях, где играли в «фанты с поцелуями». Он спрашивал их: «А ваша мама знает об этом?» Словом, и свидетельницам был учинен допрос с пристрастием.Процесс был громким. Проходил он в Народном доме при переполненном зале. Потерпевшая Гареева держала себя, как героиня, — свободно, развязно, не смущаясь, рассказывала обо всем подробно. На скамье подсудимых шестеро парней. Порядок их таков: Шелудяков, Блюм, Дронсейко, Футин, Абрамов, Павлов. Самый главный — Шелудяков — тоже не терялся и держал себя героем. Он был уже опытным сердцеедом, болел венерической болезнью и в ус себе не дул. С Гареевой у него уже давно была самая близкая связь. Но он ведь был не единственный у Гареевой. Еще где-то в середине учебного года по классу полз тяжелый мутный слух. Гареева болела и лежала в больнице. И вот девчонки шептались о том, что даже там, в больнице, она нашла кого-то. Мы с Лидой отворачивались от этих слухов, не вникали в них. Это было настолько чудовищно, так непонятно, что лучше было ничего не слушать и не знать. Нас распустили 27 мая, процесс шел уже после окончания занятий. Мои родители бывали на процессе, но от меня все тщательно скрывали, прятали газеты, где подробно описывался процесс. Я почти ничего не знала, только неясные слухи доходили до меня. Но однажды мне попала в руки газета. Я спряталась в уборной и начала ее читать. Там описывался допрос свидетеля Гершковича. В своей речи Ленька заявил про Гарееву, что однажды на уроке у нее «штан спал». Я вспомнила этот случай. Да, такое было! Кто-то из учителей, кажется, Ульян Петрович, вызвал Гарееву к доске. Она писала там что-то, как вдруг девчонки заметили беспорядок в ее туалете, как говорится, «из-под пятницы была суббота». Девчонки стали шептать ей, Гареева оглянулась и заметила беспорядок и попросила разрешения выйти. Учитель, не поднимая головы от журнала, кивнул. Гареева пошла к двери, не дойдя до нее, вдруг остановилась и сказала, усмехнувшись своей обычной слащавой улыбочкой: «А впрочем…», подняла платье и поправила свой туалет. Учитель не сделал ей замечание, девчонки замерли в ужасе, а мальчишки не знаю что подумали. Быть может, это им понравилось, но Леньке, как видно, нет, потому что он говорил об этом на суде не в пользу Гареевой. Процесс окончился, парни получили по году тюрьмы, а Гареева не знаю, куда делась. Много позже я услыхала о такой версии, не знаю, верна ли она… Гареева и не думала подавать в суд на парней, она была всем довольна, но Шелудяков сфотографировал ее в чем мать родила и распространил эти фотографии в школе. Одна из этих фотографий попала каким-то образом в руки родственников Гареевой, у которых она жила. Вот они-то и затеяли этот судебный процесс.
Случилось в городе ещё одно происшествие, которое вызвало большие толки и любопытство. Двойное убийство и самоубийство. Учились в первой семилетке ученики — парнишка Саночкин и девчонка Жерихина. Жерихина стояла на квартире у какой-то хозяйки в маленьком домике за рекой. Если не ошибаюсь, на улице 8 Марта. Однажды вечером Саночкин вызвал Жерихину из дома к калитке. Она вышла, и тут он ее застрелил, а потом и себя. Весь город потянулся к этому маленькому домику. Эти двое рядышком лежали на столе. Жерихина — старообразная, чем-то похожая на Гарееву, а Саночкин — худенький, тоненький паренек.
Алексей Брышко. Что было (рассказ старого челябинца)//История людей на Южном Урале. Челябинск, 2005. Вып. 1: В 1926 году в Челябинске организованы первые футбольные команды. Детвора страстно увлекается этой новой игрой.
27 октября 1926 года в Челябинск приехала делегация французских рабочих. Они, среди прочего, интересовались жизнью детей: побывали в детском доме на улице Цвиллинга в помещении бывшего женского монастыря и через дорогу в школе-семилетке №1.
Население города на 17 декабря 1927 года составило 59 307 человек.
